Цесаревич Николай с родителями Заштатные города Российской Империи от капитализма до капитализма г. Александровск-Грушевский



Заштатные города Российской империи
от капитализма до капитализма

г. Александровск - Грушевский

Сайт Бондаренко Павла Ивановича

Главная

Об авторе

Гостевая

ЧАСТЬ I

1. Путешествие в прошлое
2. Открыватели недр Донбасса
3. Старый, новый и Большой Донбасс
4. О земле донских казаков
5. Екатеринославские уезды Донбасса
6. Пришельцы из волчьего логова
7. Антрацитовая горячка на Грушевских рудниках
8. Строительство Грушевско-Аксайской железной дороги
9. Нетипичный город
10. Развитие капитализма в заштатном городе
Углепромышленники Александровск- Грушевского
11. С. Н. Кошкин
12. И. С. Кошкин
13. И. С. Панченко
14. А. В. Марков
15. Н. И. Чурилин
16. Г. И. Шушпанов
17. Е. Т. Парамонов
18. Н. Е. Парамонов. Начало пути
19. Н. Е. Парамонов. От Елпидифора до Байройта
20. Н. Е. Парамонов. Что имеем не храним...
Участие Грушевских углепромышленников во Всероссийских и международных промышленных выставках
21. Санкт-Петербург 1870 г.
22. Москва 1882 г.
23. Нижний Новгород 1896 г.
24. Париж 1867 г.
25. Париж 1889 г.
26. Париж 1900 г.
Горные инженеры и штейгеры Грушевки
27. В. А. Вагнер
28. Н. А. Юганов
29. Б. М. Файвишевич
30. Е. М. Колодуб
31. М. Б. Краснянский
Известные люди, посещавшие Грушевские копи в XIX в.
32. Наследник престола Великий князь Николай Александрович
33. Наследник престола Великий князь Александр Александрович
34. Ученый Д. И. Менделеев
35. Художник Н. А. Касаткин
36. Писатель А. С. Серафимович

ЧАСТЬ II

1. О степени эксплуатации Грушевских горнорабочих
2. Артели горнорабочих как форма организации трудового коллектива
3. Женский и детский труд
4. Оплата труда и благосостояние горнорабочих
5. Охрана труда горнорабочих
6. Быт и досуг Грушевских горнорабочих
7. Рабочее движение
8. Руководство города Александровск-Грушевского на рубеже XIX-XX веков
9. Городская торговля
10. Благоустройство города

11. Благотворительность александровск-грушевцев

12. Общества, товарищества, кооперативы

13. О состоянии народного здравия в Александровск-Грушевском

14. Развитие образования в заштатном городе Александровск-Грушевском

15. Культура и досуг горожан

16. Александровск-Грушевское благочиние

17. Криминальная жизнь города

     36. А. С. Серафимович

Александр Серафимович Серафимович (Попов) родился 19 января 1863 года в станице Нижне-Курмоярской (бывшая Область Войска Донского) в казачьей семье.
Отец — казачий есаул, всю жизнь проведший на службе в войсковой канцелярии.
Мать его была дочерью войскового дьяка в Новочеркасске (по-нынешнему прокурора).

Детские годы Серафимовича.
Из свидетельства о рождении:
… хорунжий Серафим Иванов Попов и законная жена его Раиса Александрова, оба православные. Сын их, Александр, рожден 9, а крещен 13 января; восприемники были есаул Иван Антонов Дубовской (крещение) и есаульская дочь девица Юлия Александрова Дубовская. Крещение совершал священник Петр Иродионов с причтом.
Определили: хорунжему Серафиму Иванову Попову о рождении сына его Александра выдать свидетельство, каковое и дано ему из Донской духовной консистории за надлежащим подписом и приложением казенной печати. Сентября 30 дня 1868 г.
Позже Александр Серафимович взял литературный псевдоним и новую фамилию по имени своего отца.
С трех лет Саша вместе со всей семьей провел в казачьих полках в Польше.
Ему исполнилось одиннадцать лет, когда они всей семьей возвратились на Дон.
В детстве он учился плохо и с большим трудом подготовился и поступил в первый класс классической гимназии в станице Усть-Медведицкой (в 1874 году), где отец получил должность адъютанта при окружном атамане.
После внезапной смерти отца в 1875 году ребенок, предоставленный сам себе, остался на второй год.  Учение стало для него неизбежной обузой, а к начальству, к самим стенам гимназии неуклонно росла незастывающая ненависть.
Дома, в классе, прижимая книгу коленями к парте, я запоем читал Майн Рида, Фенимора Купера, Жюля Верна, где была та же природа, и люди, и людские отношения, непохожие на тех, среди каких я жил — вспоминал позже Серафимович.
С пятого класса гимназии юноша с жадностью принимается за чтение серьезных книг. Он читает Л. Толстого, Тургенева, Чернышевского, Добролюбова, Писарева.

Серафимович в 6 классе гимназии.
Окончив гимназию в 1883 году, Серафимович поехал поступать в Петербуржский университет на математическое отделение физико-математического факультета так же слепо и без достаточных оснований, как большинство гимназистов. В университет мы ехали — писал Серафимович - полными невеждами, не имея ни малейшего представления о методах научной работы и о том научном материале, с которым мы будем иметь дело.
Математикой он занимался постольку, поскольку это необходимо было для сдачи экзаменов, а для себя посещал лекции отдельных по выбору профессоров на юридическом и естественном факультетах, штудировал с группой товарищей Маркса и общественно-экономические науки. Так было во все продолжение университетской жизни.
Уже на первом курсе Серафимович познакомился со старшим братом Владимира Ленина — Александром Ульяновым, которого характеризовал следующим образом:
Это был красивый юноша, с черными глазами. Он сразу выделялся в толпе матовым и полным несокрушимой энергии лицом, крепкой, слегка вперед наклоненной, точно в порыве, фигурой. Блестящий оратор, он давил противника несокрушимой аргументацией, сарказмом, стремительностью. С ним было трудно спорить. Начитанность была громадная.
 Он был великолепный организатор. Схватит человека, повертит его со всех сторон, гож — в организацию, нет — отбрасывает в сторону и за другого.
С четвертого курса в 1887 году после четырехмесячного заключения в Доме предварительного заключения Серафимович попал в ссылку в Архангельскую губернию. Там же он узнал о казни Александра Ульянова.
Выписка из сведений департамента полиции об А. С. Попове (Серафимовиче).
... Попов Александр Серафимович поступил в Петербургский университет на математический факультет, но курса там ввиду ареста его в 1887 г. по делу политического характера не окончил; холост, знает столярное и слесарное ремесло.
Обвинялся в политической неблагонадежности согласно постановлению особого совещания, образованного на основании 34 ст. «Положения о государственной охране», был выслан на жительство в Архангельскую губернию под гласный надзор полиции на пять лет, считая срок означенного надзора с 11 июня 1887 г.
В тюрьму я попал — вспоминал Серафимович - за написанные воззвания к населению, в которых пытался разъяснить смысл окончившегося неудачей покушения на Александра III (в 1887 году) группой террористов, во главе которых стоял Александр Ульянов.
Ссыльные организовали столярную мастерскую, которая была для них прямо-таки спасением от беспросветной скуки и тоски.
Серафимович писал:
Как сейчас помню: бывало, запоет Моисеенко [ссыльный рабочий - революционер] необыкновенно высоким «козлетоном», мы ему подпеваем, под руками бодро визжат рубанки, работа кипит, и на душе как-то становится веселей...
Наша мастерская славилась. Несмотря на то, что ни сам Моисеенко и никто из нас в жизни никогда не были столярами, из нашей мастерской выходили интересные работы. Заказам не было конца. Заказы были самые разнообразные: мы делали шкафы, буфеты, шкатулки со всевозможными узорами и т. д.
Это был хороший подсобный заработок к тем девяти рублям в месяц, которые мы получали от казны как пособие.
Как видим, доходы ссыльных с «шабашкой» по столярному делу не уступали заработной плате шахтеров на Грушевских рудниках того времени (от 10 до 25 руб.).
Жить было вообще тяжело. Нас всячески старались отгородить от местного населения и в особенности от крестьян, но крестьяне ходили к нам украдкой. Чтобы не очень отпугивать их своей безрелигиозностью, Моисеенко в темном переднем углу повесил небольшой красный рубанок — вспоминал Серафимович.
Бывало, придут крестьяне, посмотрят в уголок — там что-то висит, в темноте-то и не разберут,— и вот молятся, молятся в угол.
Тоска, хмурый, молчаливый север, простор для мыслей и горьких воспоминаний создали почву, и Серафимович стал писать.
Своими способностями он был обязан своей матери, которая одним никогда не стираемым словом умела охарактеризовать человека.
… если я стал писателем, то благодаря ей — напишет позже Серафимович.
Из ссылки через три года в 1890 году вернулся на Дон, под надзор полиции, и через два года, наконец, получил право передвижения.
 Когда освободили от гласного надзора, Серафимович стал знакомиться с жизнью шахтеров на Дону.
В книге Шахты, изданной в 1974 г. упоминается о том, что писатель посетил Александровск — Грушевский в конце 90-х годов, но его рассказы, посвященные шахтерам, опубликованы в 1895 году, следовательно, Серафимович посетил наш город не позднее этого срока. Серафимович в своих рассказах показывает трудящегося, еще не свободного от власти земли, от пут мелкого собственничества; он прослеживает путь крестьянина от клочка земли к заводскому и горнопромышленному производству.
 Очерком «Под землей» (1895), о котором В. Короленко писал, что это «очень хорошее описание тяжелой работы рудокопов во тьме подземелий», Серафимович начинает серию произведений о шахтерах. В центре внимания писателя — человек труда.
Свое повествование писатель начинает с описания рудничной конторы.
В конторке на столе лежала «расчетная книга такого-то общества».
Можно с большой долей уверенности утверждать, что писатель посетил одну из шахт Ру́сского о́бщества парохо́дства и торго́вли (РОПиТ).
Я перелистал несколько страниц. Двенадцать, пятнадцать, восемнадцать рублей в месяц была обычная средняя плата; двадцать пять — максимальная. Страницы пестрели многочисленными штрафами и вычетами, понижавшими иной раз получку на целую семью до десяти рублей.
Фунт говядины первого сорта в то время в Александровск-Грушевском стоил 8 коп. (или 20 коп, за кг.).

Цены на продукты в Александровск-Грушевском.
Таким образом, на 25 р. в месяц шахтер мог бы купить 125 кг. говядины первого сорта. Сегодня (2022 г) шахтеру надо потратить на эту покупку 75 000 руб., исходя из цены 600 руб. за кг.
Писатель впервые оказался на руднике. Свои впечатления он описывает мрачными тонами.
   Я осторожно пододвинулся. Огромный мощный сруб подымался из глубины вплоть до крыши. В нем ходила на цепях клетка. Четырехугольное темное отверстие, как могила, мрачно и угрожающе чернело из под него. Мне показалось, что оттуда тянуло холодом и сыростью. Я отодвинулся, невольно испытывая ту необъяснимую силу, которая тянет в бездну.
Не то что ощущение страха, а какое-то тайное стремление не отдаваться первому неизвестной, посторонней и неверной силе беспокойно шевельнулось в душе.
Нам подали по стеариновой свечке. Это напомнило, что больше мы не увидим дневного света, и легкая не то тревога, не то ожидание чего-то шевельнулась в душе.
… неодолимая, замыкающая нас, мертвая сила ...
Приготовляясь спуститься в шахту, я рисовал себе что-то необычайное, фантастическое, поражающее, но собственно до сих пор ничто не произвело такого впечатления. Грязь, сырость, вода, рельсы, железные ящики на колесах, лошади, лампы, рабочие,— все это пока было обыкновенно и просто.
Что действительно клало свой особенный отпечаток здесь на все, резко отличало окружающую обстановку от той, что была на поверхности, это тяжелый, непроницаемый мрак; он неотступно теснил со всех сторон, давил своею неподвижностью, таинственным и как будто угрожающим безмолвием, постоянно заставляя ожидать, что вот немного дальше за этим выступом, за этим поворотом, как только осветит поярче лампа, и откроется что-то особенное, и тогда-то и увидишь то фантастическое, поражающее и даже ужасное, что смутно ждалось там, наверху. 
Могильная, зловещая тишина поражает ухо. И эта неподвижная тишина и мрак вместе с печальным силуэтом поникшей головою лошади сливаются в одно тяжелое, щемящее впечатление чего-то безотрадного, мертвого, как будто близкого к отчаянию. 
Рабочую лошадь Серафимович описывает следующими словами.
«Мне все равно… даже и в этом непроглядном мраке надо без устали работат»,— как будто говорят ее печальные, давно не видавшие дневного света глаза, заложенное назад ухо и вся кроткая, безответная фигура гнедой масти. 
 Мысль, что нас засыпет или прорвется вода, становится все более и более вероятной.
   — А что, тут с рабочими часто несчастия случаются?
   — Да почитай недели не пройдет, кого-нибудь либо придавит, либо убьет, али водой захлестнет.
   — Как давно последнее было?
   — Да недюже давно. С недели полторы, либо две, чтобы не соврать, одному череп расшибло.    — Как же это?    — Да вагончики гнал груженые. Известно, человек истомится, все одно, все одно и то же кругом, темь, лошадь впереди трюх-трюх, трюх-трюх, ехать долго, лежит он на пузе на углю, цепь это под ним тоже беспокоит, и все надо помнить, голову, как ни моги, больше нагинать,— ну, не поостерегся, тьма, не видать, и вдарился на всем ходу, свалился с вагончика, а другой углом ему в голову, череп и разбился. 
С непревычки Серафимович напрягал все силы, чтобы не отстать от штейгера, который, как ни в чем не бывало, торопливо шел, и его огромная спина низко проходила под самым сводом.
Уголь в шахте перемещали к стволу шахты для подъема различными способами в зависимости от возможности ходов. Самой тяжелой была работа тягальщика (саночника).
 Мы прижались к мокрой, скользкой, холодной стене; мимо, на минуту освещенный лампочкой, прокатился вагончик, доверху нагруженный углем. Рабочий, скользя и упираясь ногами и хрипло дыша, с низко опущенною головой, катил его, толкая сзади. Это вручную перевозили уголь до того пункта, откуда он уже шел лошадиною тягой.
Отметим, что профессия коногон просуществовала в СССР полвека.
Последняя лошадь из кузбасской шахты была выведена 3 декабря 1972 года. Звали ее Рубин.
Выводили Рубина под музыку, надели ему на шею венок из живых цветов. А всем бывшим коногонам вручили тогда серебряные подковы в качестве драгоценных сувениров. На память о профессии, которой больше нет.

В Кемерове установили скульптуру «Коногон».
   Свод понижался все больше и больше; штейгер опустился, наконец, на колени и полез на четвереньках; мы сделали то же … Здесь даже согнувшись нельзя было ходить и только можно было передвигаться ползком. Это было место выработки угля.
Здесь тягальщик, надев лямку, поправил ее на груди, потом стал на четвереньки и, подогнув голову, изо всех сил натянул веревку. Но трудно было сдвинуть придавленные тяжелою грудой салазки. Руки и ноги скользили по мокрому полу. Он цеплялся за все неровности, пробуя ногой и ища точки опоры, дергая то в ту, то в другую сторону, как лошадь, которая не может взять сразу нагруженный воз. Он бился, скользил и падал, как привязанный на цепи, и пядь за пядью брал расстояние, и мертвая груда угля понемногу и незаметно приближалась к выход, где были проложены рельсы, и уголь перегружали в вагончики.

Шахтер-тягальщик.
Работу зарубщика Серафимович описыввает так.

Н. А. Касаткин Шахтеры-зарубщики. Грушевские рудники. Масло. 1894
Шагах в трех от меня — пишет Сепафимович - рабочий врубался в каменноугольную массу, отделяя ее от пола.Он лежал на левом боку и частью на спине и, держась обеими руками за длинную рукоять особеннго удлиненного топора, с усилием взмахивал им над самым полом, болезненно содрогаясь всем телом от крайне неловкого положения и усилий попадать в одно и то же место ...
   А кругом неслись такие же глухие удары кайл, смутно копошились неясные фигуры рабочих, Мне не видно было концов лавки (лавка — место выработки угля.); она тянулась в обе стороны саженей на тридцать.
Серафимовичу не удалось вызвать зарубщика на откровенность, зато тягальщик поведал много интересного.
   — Самое чижолое до столбов выволочить; главное, взяться не за что, аж ногти посрываешь,— проговорил он, заметив, вероятно, на себе мой пристальный взгляд.— Дозвольте папиросочку.
   Я торопливо достал и подал ему..
   — С перепою, оно действительно трудно, даже вполне довольно утомительно, потому как вчера воскресенье было и праздник.
   — Давно вы тут работаете?
   — Да вот уж другой год маюсь, жисти своей тут решаюсь. На лето, конечно, уходим.
   — И нынешнее лето уйдете?
   — А то какже? Да, ведь, это милый человек, как иные прочие господа летом на теплые воды, али в заграницу ездят, так наш брат на работы. Как вылезешь это отсюда, о Господи!— кругом весна, солнышко - то матушка так и греет, так и печет, аж глазам больно. Станешь на косовицу, али хлеб подойдет, в артели пойдешь косить, работа веселая, взопреешь — речушка, али ставок, выкупаешься, тут тебе прохлада, тут тебе благодать, и-и Боже мой! ляжешь это на спину,— он немного откинулся спиной на нагруженные углем салазки,— и глядишь в небо, и все глядишь в небо,— и он слегка приподнял голову и поглядел в черный потолок,— аж тебя слезой прошибет, а то иной раз так и заснешь, и тверёзый даже, не то чтобы выпимши. Главное — свету Божьего не видать тут.
   — Зато отсюда заработок домой приносите.
   — Нет, барин хороший, никто ничего отсюда никогда не приносит.
   — Как же, разве тут плохо платят?
 — Нет, даже очень хорошо платят супротив другой работы, особливо, когда рабочие уходить станут, только все тут оставляем, все до последней нитки: как пришел голый, так и уходишь голый. На заработки-то пойдешь на Кубань, али к Кавказу, уж плохой да плохой год, а, глядишь, полусотку, али и всю сотню принесешь домой, а тут може и больше заработаешь, а ничего никогда не приносишь, все тут оставляем. Это, господин хороший, сказка есть. Стоят два столба, и сказано на этих столбах: ежели направо — волк тебя съест, ежели налево — зверь задавит, вот и выбирай, и все одно не минуешь: либо волк съест, либо зверь задавит, так и здесь: как пришел в портках, так и уйдешь в одних портках, как ты тут ни вертись. Уж как раз попался сюда — шабаш, аминь человеку!
   — Так зачем же пить?
 — Эх, господин хороший, непривычны вы,— ну, конечно, вам это в диковину. Вот вы спрашиваете, зачем пить, а вы спросите, зачем мы Бога-Господа забыли, об душе своей не думаем? Вот нас тут в руднике тыщи две работает, спросите, который из нас у обедни был, али говелъ? Церкви Божии на што стоят? Кабаки-то мы знаем, на што. Как вылезешь, так прямо, сколько силы в ногах, в кабак, хучь праздник, хучь тебе Светло-Христово Воскресенье, харю не обмоешь, натрескаешься и в грязь. А почему? Може и самому зазорно, може и об душе хочешь вспомнить, в церковь сходил бы, помирать-то все будем.
   Он помолчал и понизил голос:
   — Только нам, барин, заклятие положено.
   — Как заклятие? От кого?
   — От Бога, известно от кого.
   — За что же проклятие?
   — Вот вы ученый человек, а спрашиваете,— он опять помолчал и потом проговорил с расстановкой:— За то, что Бога обворовываем.
 Я пристально посмотрел ему в лицо.
   — Бога обворовываем, говорю. Бог что сказал? Плодитесь и размножайтесь, вот вам, говорит, всякие злаки и произрастания, а чего не нужно, в землю схоронил, и схоронил не то что на, пришел, да взял, а схоронил, почитай, саженей на сто, а мы вот влезли, да вытаскиваем. Ну, конечно, Господь осерчал, да это хоть кому доведись. И сделал положение: как спустился человек — шабаш, не уйтить ему, тут и сгинет. Гляди, иной рваться будет, за сколько сот верст на работы уходить, сколько времени пройдет, об нем ни слуху, ни духу, смотришь — ан уж он опять тут, и все с себя до нитки пропьет и станет заливать глотку, прямо сказать, душу продает. От Божьего гнева не уйтить. Так-то-ся.
Как видим, даже божьей карой оправдывали шахтеры свое беспробудное пьянство.
Далее Серафимович встречает мальчика-дверового.

Дверовой. Гравировка на стали. Англия.
Он стоял перед нами, глядя на нас своими наивными детскими глазками. По этому проходу редко гоняли вагоны и наше появление было для него целым событием. Он был приставлен отворять и затворять ворота, регулировавшие ток воздуха. Ему не давали лампы, чтобы не тратить даром керосина, и он по целым часам сидел возле ворот среди молчания и мрака и прислушивался к шороху и падению капель, невидимо пробиравшихся в темноте по стенам и монотонно и однообразно падавших со свода, наводя уныние и тоску. Детская голова, руки и ноги просили работы, движения, и он мял крошки угля и отковыривал кусочки отгнившей доски.
   — Скучно тебе одному?
   — Нет, оно не скучно, а только чижало на сердце.
   Он перевел на нас свои детские глаза и тоскливо улыбнулся.
 Мы постояли с минуту, как будто нам еще нужно было сказать что-то, и не находили, что, а потом пошли дальше.
В соответствии с п. 14 правил приема малолетних на фабричную работу, все работающие малолетние записывались в особую книгу, которая предъявлялась в местное полицейское управление. Впоследствии эта книга должна была находиться в конторе и подлежала предъявлению чинам фабричной инспекции по их требованию.
В книге должны были содержаться следующая информация: список малолетних. Работающих на фабрике, заводе или мануфактуре, данные о малолетних: возраст, место жительства родителей, время поступления на фабрику, свойства порученной работы, определение рабочего времени, род и номера документов, определяющих возраст малолетних,сведения об окончании курса в одноклассном училище, а также посещает ли малолетний школу, и какую именно; особая графа для чинов фабричной администрации.
Возможно из этого мальчишки в будущем вырастет квалифицированный потомственный рабочий — основа экономического развития страны при любой власти. Или он превратится в опустившегося пьяницу...
Создавая жалкий образ ребенка, Серафимович не задался вопросами: посещает ли ребенок школу, не нарушаются ли его права согласно фабричному законодательству и проч. Однако писатель поспешил ретироваться от печалящих сердце впечатлений...
  «Нет, не скучно, а только чижало на сердце»,— все звучало среди темноты, и я старался не думать об этом и отогнать выражение тоски и печали детских глаз и представлял себе, как я заберусь в клетку и она быстро пойдет мимо влажных стенок сруба.
В конце пути Серафимович посетил помещение для рабочих лошадей рудника.
   Штейгер подошел и отворил в стене небольшую дверь. Горячая атмосфера распареннаго навоза и многих десятков лошадиных тел пахнула в лицо и охватила специфическим запахом и теплом. Мы вошли. Около семидесяти лошадей стояло по станкам, слабо выделяясь крупами в полутьме. Они были сыты, с лоснящеюся шерстью. Их здесь отлично кормят и не переутомляют работой, но многие слепы. Лошади очень быстро теряют зрение в темноте.
Бедные животные! Они уже никогда не увидят солнца, зелени, степного приволья и сложат свои кости в этих мрачных галлереях.
И вот подземное путешествие подошло к концу.
Этот тихий летний вечер, дома, деревья, заборы, плетни, окна, вечерняя даль, затянутая легкою дымкой,— все это поразило меня особенною новизной, чем-то таким, чего я до сегодняшнего дня как будто не замечал. 
Рассказ Серафимовича «Маленький шахтер» критиковал Максим Горький за то, что писатель дает описание жалкого положения ребенка на шахте и вовсе не видит в нем будущего потомственного рабочего, который вырастет и совершит еще гигантские преобразование природы своим трудом. Детский труд также использовался на шахтах Европы и Америки.
Они подбирали в вагонетки, которые тянули за собой, упавший с вагонеток взрослых уголь, или просто везли уголь, которым заполнили взрослые; поднимали корзины, сортировали уголь. Самые слабосильные пристраивались открывать вагонеткам ворота. Обычно это были совсем маленькие девочки. Они часами сидели в кромешной тьме, в сырости, неподвижно, и это плохо сказывалось на их здоровье и тем более психологическом состоянии.

Шахтёрская бригада. Фото: Льюис Хайн.
В рассказе «Семишкура» Серафимович рисует образ шахтера, который проработал в шахте 30 лет и решил, наконец, посетить родную деревню.
За 30 лет деревня сильно изменилась. Общинные порядки сменились расслоением деревни, в отношениях между людьми на первое место ставилось их материальное положение.
Семишкура не находит своего места в новой деревне и возвращается на рудник. Но и здесь он уже никому не нужен. Место старика готовы занять молодые и здоровые парни.
Старый шахтер вынужден возвратиться в деревню теперь уже навсегда.
В своих воспоминаниях Серафимович высказывается о своем читателе.
Кто же меня читал? Кто читал Горького, Чехова, Успенского, Щедрина? Читал забитый учитель, загнанный земский врач, мелкий адвокат, техник, инженер, разный служилый люд, учащаяся молодежь, грамотный рабочий, пробившийся культурно наверх крестьянин. Они содержали писателя … Лет десять назад на одном собрании ко мне подошел рабочий, сказал:
— Серафимович?
— Да.
Он схватил меня за руку, крепко сжал:
— Вот хорошо! Хорошо, что повстречался. Я был еще мальчишка, ну лет семнадцати. Замучился, скитаешься с фабрики на фабрику... безработица, голодный, да попались ваши книжки, дешевые издания. Стал читать, хоть и плохо читал. Да как глаза раскрылись: что же это, думаю, за жизнь, за муки! Надо из нее вылазить. От товарищей слыхал, есть такие люди, путь-дорогу указывают от этой смертной жизни. Ну, нашел. Ну, с тех пор — революционер. 
Еще при жизни писателя станица Усть-Медведицкая сталав городом его имени.
Большевики изрядно перетасовали земли Донских казаков, часть отошла новообразованной Украине, станица Усть-Медведицкая (г. Серафимович) теперь относится к Волгоградской области.
Сын писателя, будучи в рядах Красной армии, выступил против политики расказачивания. Вскоре он погиб при невыясненных обстоятельствах.

ЛИТЕРАТУРА

1. Серафимович (Попов) Александр Серафимович Сборник «Советские писатели» Автобиографии в 2-х томах. Т.1. Гос. изд-во худ. литературы, М., 1959 г.
2. А. С. Серафимович Собр. соч. в 4-х т. М.: Правда, 1980 г.
3. Смоленская О. А. БГТУ им. В. Г. Шухова Правовая регламентация детского труда в фабрично-заводской промышленности России в 80-90 гг. XIX в.
4. Чалмаев В. Серафимович. Неверов – М.: Молодая гвардия, 1982 – 399 с., илл. (ЖЗЛ). – Вып. 624

СЕТЕВОЙ РЕСУРС

1. Англия, детская работа в угольных шахтах, в "Le Magasin pittoresque", 19 век. England, children's work in coal mines, in "Le Magasin pittoresque", 19th century.
https://www.gettyimages.com/detail/news-photo/england-childrens
-work-in-coal-mines-in-le-magasin-news-photo/535781387
2. В Кемерове установили скульптуру «Коногон»
https://www.kem.kp.ru/daily/24155/370407/
3. http://alladolls.ru/gallery2/v/elses/skulptur/Kemerovo/0_17d2d
_9606c76f_XL.jpg.html?g2_imageViewsIndex=1



Могила Серафимовича на Новодевичьем кладбище


© Все права защищены. 2022 г.